А и герцен его друзья знакомые

А.И.Герцен, его друзья и знакомые

а и герцен его друзья знакомые

Настоящий герой Герцена — он сам, жизнь его собственного духа и сердца. 2) работа г-на Батуринского «А. И. Герцен, его друзья-знакомые»;. А это в свою очередь усиливает впечатление искренности, правдивости, Герцен, его друзьями знакомые, т, I, СПБ., ; Встринонцй Ч.р Герцеп. А. И. Герцен СПБ., (приведена библиография с Герцене до г., составленная А. Г. Фом и н В. Батур и н с кий, Герцен, его друзья и знакомые.

Конечно, для нас манифест 19 февраля не может иметь того интереса, значения, обаяния, наконец, которые он имел сорок с лишком лет тому. Мы плохо знаем его содержание и смотрим на него просто как на исторический документ… Мы ясно видим, что манифест 19 февраля был уступкой старого новому, мерой, как бы упускавшей из виду, что население возрастает и будет возрастать изо дня в день, и поэтому-то наше отношение к нему не имеет и не может иметь ничего общего с отношением людей, для которых он, несомненно, был осуществлением давнишних желаний.

На самом деле с известной точки зрения манифест был торжеством и победой. Он завершил громадный период умственного и экономического развития России, и завершил его честно, хорошо, прогрессивно. Для его порождения удивительным образом соединились и всемогущество императорской власти, и вековое воздействие Европы, и работа интеллигентной мысли за целое столетие, и задолженность дворянских имений, и неясное волнение народной массы, искавшей вольности то в сектантских учениях, то в диких расправах над помещиками.

Манифест в той форме, в какой он нам известен, составлен и редактирован в петербургских канцеляриях. Все характерные особенности такого источника отпечатлелись в. Вы видите в каждой строке, как сознание невозможности не дать кое-что борется с опасением дать слишком.

Историческая неустанная работа целого столетия была осмыслена в канцеляриях несколько своеобразно. Сравните наказ императрицы Екатерины II и манифест 19 февраля. В первом не говорится ничего об освобождении крепостных, только намекается на это, и все же наказ — это утопия как для года, так и для нашего времени.

Но это может быть сделано и когда-нибудь будет сделано во всей полноте и яркости. Уже у Радищева мы находим в зародыше и отрицание прелестей нашего самобытного существования, и преклонение перед цивилизацией Европы.

Вместе с тем его знаменитая книга, погубившая автора, исполнена состраданием к народу, мечтами о грядущей свободе.

а и герцен его друзья знакомые

Радищев как бы предугадал и Чаадаева, и будущих западников; Шешковский был формально прав, упрекая его за нелюбовь к отечеству: При Александре I интеллигентность и признание крепостничества законным, необходимым, незыблемым становились со дня на день все более несовместимыми. Это лучше всего проявилось в движении декабристов, увлекшем весь цвет нашего немногочисленного европейски образованного класса.

Большинство декабристов — люди молодые, богатые, знатные, выросшие на революционной западной литературе, несомненно честные — не принимали близко к сердцу вопроса о конституции и формах правления. Они погибли, как погиб и Радищев, как погибает всякий, кто на пятьдесят лет опередил свое время и не счел нужным затаить это в своей душе. В ту же александровскую эпоху жил Пушкин. Увижу ли, друзья, народ освобожденный И рабство, падшее по манию царя? И над отечеством свободы просвещенной Взойдет ли наконец свободная заря?

НЕЛОВКИЕ СИТУАЦИИ Знакомые Каждому

Приходится миновать тридцатые годы. Это годы романтических мечтаний, душевных гроз, тоскливой неудовлетворенности — словом, годы Лермонтова, Печориных, Чаадаевых, или проклинавших все, или одну Россию во имя величия Европы.

На сцене действовали обреченные люди, искренне страдавшие, искренне мучившиеся. Один за другим гибли лучшие из них: Это — герои безвременья. Но уже в сороковых годах мы находим идею созревшей. Она как бы прошла через огненное крещение романтическим недовольством и лермонтовскими проклятиями.

С этой поры она знает уже, чего хочет и ищет. Печорины исчезают из жизни, но исчезают не под ударами насмешки, а просто потому, что их время прошло, что им нечего стало делать. Их можно помянуть добрым словом: Люди сороковых годов сменили романтиков тридцатых. На сцене, правда, фигурирует то же поколение, но оно стало думать и чувствовать уже по-другому. Но что же это за действительность? Ведь не окружающая же жизнь, не крепостное право, не канцелярская служба. Все это было и раньше.

bio - Блог библиотеки им. А. И. Герцена

И оно нашлось, вернее же — возродилось. Дело это — то же освобождение крестьян — возникло из жажды облегчить жизнь обездоленному и стало центром интеллигентной работы уже надолго — с небольшим перерывом на целых двадцать лет. Интеллигентные кружки сразу, резко — как это возможно только у нас — меняют свою физиономию.

Шеллинг забыт, Гегель по-прежнему считается божеством, но это уже другой Гегель, и выводы, которые делаются из него, совсем иные. Ведь Печорины, как и все романтики тридцатых годов, ни за что не могли ясно и определенно ответить на вопрос, что же, собственно, так тревожит их, так мучает? Они переживали то переходное состояние духа, в котором для человека все старое разрушено, а нового еще нет, в котором есть только возможность чего-то действительного в будущем и совершенный призрак в настоящем.

В этом состоянии человек как бы распадается на два человека, из которых один живет, а другой наблюдает за ним и судит о. Тут нет полноты ни в каком чувстве, ни в какой мысли, ни в каком действии: Ужасное состояние… Оно закончилось, как выше замечено, в сороковых годах, с переездом Белинского в Петербург, с образованием кружка Герцена, Грановского и других, с появлением романов Жорж Санд.

Отчего, например, так понравилась Жорж Санд? Это был страшный прыжок, прыжок гиганта. Надо удивляться здоровью, силе, живучести тех, кто рискнул на него и уцелел. А рискнули и уцелели многие: Изменилось все — настроение, взгляд. К земле притянули самое искусство и постарались привязать к ней крепким узлом.

Когда-то знаменитый стих Пушкина, обращенный к поэту: Свобода творчества легко согласуется со служением современности: Таких мыслей не было в тридцатые годы. Тогда они показались бы смешными, странными, ненужными. Печорин презрительно усмехнулся бы, слушая их, хотя, несомненно, только в них было его спасение: Умственные интересы изменились не менее резко. Оказалось уже недостаточным знать Гегеля или Шеллинга или цитировать наизусть Фейербаха. В петербургских журналах стали помещать статьи по вопросам политической экономии, естественнонаучные обозрения, описания новых эстетических теорий, и в то же время впервые была разъяснена русской публике позитивная философия Конта.

Движение с каждым годом проникало и вдаль, и вглубь, но странно: С этой минуты на знамени русской мысли красуется крупно и отчетливо написанное слово: Люди тосковали, рвались на простор; но они уже знали теперь, почему они тоскуют и чего хотят. Так рассказывает о том периоде своей жизни Тургенев. Мне важно лишь указать на перелом и напомнить читателю, с какой смелостью мысль его дедов от тоски и отчаяния тридцатых годов перешла к любви и вере.

Живой источник был найден, дверь в лучшее будущее чуть приотворилась, и люди вздохнули свободнее. Корш, молодые профессора университета; несколько позднее Кавелин, Тургенев и др. Из Петербурга наезжали Белинский, П. В стороне стоял производивший немалое впечатление на Г.

а и герцен его друзья знакомые

Ближайшим человеком для Г. И в воспоминаниях, и в современных записях дневника, Г. Но в дневнике отмечен и внутренний глубокий трагизм этого отдания миру идей и дружеского общения среди глубоко равнодушного общества, при вражде и подозрении со стороны властей и полном отрешении от жизни глубоких народных слоев. Отсюда характерные для людей сороковых годов неумеренные самообвинения и жалобы на безволие и бессилие.

Но внутренние сомнения, создавшие "лишних людей", в Г. Успех статей о "дилетантизме и романтизме в науке" окрыляет. Влияние, которое делает мой голос, убеждает всем жертвовать, ибо кроме его я ни к чему не призван" 28 февраля г.

Упорно и систематически работая для своих статей, для которых им перерабатывалась громадная масса философской литературы, Г. Это была пора великих упований, и в свою очередь и на Г. В нем все видели блестящего остроумца и собеседника. Людей поражал неистощимый поток его речи, пред которым бежала претензия, напыщенность и педантическая важность, и в шедшей тогда полемической борьбе мнений западничества и славянофильства он выступил в качестве виднейшей силы западников.

Он вел в салонах Чаадаева, Свербеева, Елагиной нескончаемые споры, в особенности с Хомяковым, видя в нем равного по силе диалектики бойца и доводя до последней остроты и крайности логическую мысль, не пугаясь "свирепой имманенции". Но замечательно, что Г. Это — та струя, которая, живо пробиваясь во всех писаниях и переживаниях Г.

Дневник его изобилует записями, в которых бьется чувство глубокой симпатии к народной массе, сознание какой-то темной непосредственно ощущаемой связи с нею и отвращение к бесправному положению народа и к виновникам такого положения. Он дает в своем кругу уроки более серьезного отношения к идеям славянофильства, прислушивается к указаниям посетившего Москву барона Гакстгаузена, заинтересованного русскою общиною, и. Однако, споры с "друзьями-врагами" оканчивались нередко и тяжелыми личными размолвками.

Вследствие этого личные отношения прерывались, хотя напр. Весьма многочисленны мелкие статьи Г. Кое-что из этих мелочей блещет зрелой отточенной мыслью и искрится всегдашним юмором, в особенности заслуживают упоминания, как предчувствие будущих политических статей Г.

На первом месте стоят чисто философские, преимущественно теоретические, статьи — под общим заглавием "Дилетантизм в науке" начатые в Новгороде и очерки по истории философии "Письма об изучении природы" — гг. Для современного читателя философские статьи Г. Темнота часто была намеренной, так как иначе невозможно было провести чрез цензуру многие мысли, и напр. В основу миропонимания, излагаемого Г.

Собственно теория познания, с которой ныне начинает всякая философская система, у Фейербаха мало разработана, за ним и Герцен ею не занимается, на первом плане религиозная проблема и этика. Все свое внимание Г. Ей не нужно скрываться, у нее совесть чиста; пора говорить просто, ясно; пора все говорить, насколько это возможно".

С новой своей точки зрения Г. Дилетанты, это — платонические поклонники философии, недовольные ею, когда она подрывает их предубеждения и самодовольный покой мнимого знания; буддисты — успокоившиеся на отвлеченном рассудочном понимании и не претворяющие нового знания в жизнь; наконец, цеховые ученые — это формалисты, затерявшиеся в частностях специальных наук.

В противность этим мнимым друзьям науки, Г. Возвышенный и благородный лиризм этих страстно проповедуемых верований дал повод Боткину назвать одну из этих статей "героической симфонией".

Молодое, бодрое, боевое настроение и эта вера во всемогущество науки — всеохватывающей руководительницы жизни — не могли не привлекать тогда молодые умы. В письмах кроме того настойчиво проводилась новая для того времени идея первенствующего значения естествознания, как основного материала для выработки научного мировоззрения.

Ни в литературе, ни в официальной науке той поры не выступало никого, кто мог бы сравняться тогда с Г. К философским статьям Г. Здесь беспокойный анализ Г. В этом анализе обыденного и грубых нарушений справедливости, составляющих повседневный быт всех и каждого, Г. Чуждый духа аскетизма, теоретические основы своей этики Г. Среди нее бьются люди, принимая готовые формы жизни и личного поведения, тогда как только нужно выходить из этих форм, чтобы открыть вокруг себя целый мир новых радостных отношений и связей с людьми.

В статье "По поводу одной драмы" Г. В своих статьях этого рода, которым очень идет название одной из них "Капризы и раздумье", Г. Везде, какую область человеческих отношений ни взять, д-р Крупов находит блестящие доказательства повального помешательства людей. Но замечательно, что в этом, самом по себе мрачном, построении Герцена, напоминающем измышления Свифта, нет и тени того человеконенавистничества, которое отличает безнадежную сатиру автора "путешествий Гулливера", выше человека поставившего лошадей.

Белинский и Грановский равно считали д-ра Крупова лучшим созданием Г.

А.И. Герцен, его друзья и знакомые | Президентская библиотека имени Б.Н. Ельцина

Грановский сравнил ее с шутками Вольтера. Капризное сочетание неподдельного искреннего лиризма светлой и доброй души, горячего порыва к свободе и свету, иронии, острой разлагающей мысли, иногда разъедающей скептической грусти и рядом легкого жизнерадостного остроумия — это сочетание отличает и другие беллетристические вещи Г.

Собственно художественный талант Г. Романическая часть, построение повести и развитие содержания в действии и диалоге у него довольно слабы. Однако, это — важная страница истории литературы, не потерявшая значения и для современного читателя. Лучшее определение художественного таланта Г. У тебя, как у натуры, по преимуществу мыслящей и сознательной, талант и фантазия ушли в ум, оживленный и согретый, так сказать осердеченный гуманистическим направлением, не привитым и не вычитанным, а присущим твоей натуре.

У тебя страшно много ума, так много, что я и не знаю, зачем его столько одному человеку Если ты лет в десять напишешь три-четыре томика, поплотнее и порядочного размера, ты — большое имя в литературе, и попадешь не только в историю русской литературы, но и в историю Карамзина" — удивительное предсказание, как никогда оправданное.

Его повесть "Сорока—воровка" и роман "Кто виноват? Герценом излюблены типы людей, в царстве крепостного произвола отстаивающих человеческое достоинство. Таковы — крепостная актриса "Сорока-воровка"крепостная гувернантка, незаконнорожденная Любонька, таящая в душе молчаливый, но страстный протест против порядка вещей, сделавшего ее с матерью игрушкой в помещичьем доме. Яркие и живые картины обыденного помещичьего быта у Герцена доселе живут, как художественная правда. Наконец, огромный интерес в свое время представляла главная фигура романа "Кто виноват?

Важная разновидность "лишнего человека" той поры, Бельтов, по некоторым чертам, двойник самого Герцена, с его огромными запросами и жаждой жизни и деятельности, но без его огромного литературного таланта, без тесной связи с передовыми деятелями тогдашней общественно-литературной жизни и без способности к упорному систематическому труду.

Иван Аксаков и гр. Алексей Толстой, чрезвычайно высоко ставили "Кто виноват? В общем литературная деятельность Г. Но уже и в русской своей полосе Г. Стоя впереди других товарищей-западников по широте и глубине воспринятых от Запада идейных возбуждений, он тем не менее был глубоко прав, когда сказал о себе: Но в тогдашней России он не мог не чувствовать себя тесно и нудно, и он, не удовлетворяемый тем, что могла дать литературная деятельность при тогдашней цензуре, под постоянным страхом новых и новых незаслуженных и оскорбительных гонений, продолжал тяготеть и рваться к свободе, прежде всего к личной, а ее найти можно было только за границей.

Увлекаемый примером Бакунина, побуждаемый письмами Огарева, Г. Тесно и скучно становится Г. Значительное расстояние между Г. Он мечтал быть свидетелем, а может быть и участником социальной катастрофы в Европе, как предшественницы обновления и родины. В этот момент, во всяком случае навсегда отлились взгляды Г.

В это время, 6 мая года умер И. Состояние давало средства ехать за границу.

  • А.Н. Островский и А.И. Герцен
  • А.И. Герцен, его друзья и знакомые
  • Александр Герцен. Его жизнь и литературная деятельность

После долгих хлопот Г. Последний выдан 9 дек. О Париже, куда собственно и собирался Г. Эрн, тронулись в дальний путь, провожаемые московскими друзьями, объятиями и рыданиями даже мужчин, смутно предчувствовавших, что для непосредственного влияния на умы сородичей может потеряться сила громадного размера и исключительной оригинальности.

В Европе ему грезилось пока смутно участие в творческой зиждущей работе освобожденного человечества для создания "веси Божией", золотого века сенсимонистов, что само по себе представлялось высшим счастием свободы, так обаятельно прекрасной после потемок русской тюрьмы и ссылки. Но довольно скоро началось разочарование. Блестящее образование, полное понимание вопросов, занимавших французскую и международную демократию, в среде которой тогда пробивалось сознание солидарности труда в разных странах, личные дарования, — все это поставило Г.

Самодержавная николаевская Россия казалась для международной демократии постоянной угрозою, и каждый русский, чтобы быть принятым в демократии на равной ноге, должен был прежде всего заставить забыть, что он русский, след. Не мог от гнета этих предубеждений уйти и Герцен, и если верить одному полицейскому донесению, он даже малодушно выдавал себя за пруссака.

Но очень скоро Г. За то произвели у нас большое впечатление его "Письма из Avenue Marigny", появившиеся в "Современнике" и позднее составившие начало "Писем из Франции и Италии". В самых первых из этих писем мы находим еще оттенок восхищения французскою культурой. Эти письма, с их блестящей остроумной формой и глубокой временами мыслью, явили собою в русской публицистике едва ли не первый пример освещения западноевропейской жизни не со стороны только сопоставлений с русскою, но и со стороны подлинной ее социально-политической сущности.

Эта сущность, господство мещанства, "смерть в литературе, смерть в театре, смерть на трибуне, ходячий мертвец Гизо, с одной стороны, и детский лепет седой оппозиции, с другой" — такие итоги парижской жизни погнали Г.

Он едет в Италию, уже бурно стремившуюся тогда к политическому освобождению, объединению и национальной независимости. Это веяние духа свободы властно увлекло Г. Особенно сильные впечатления были пережиты Г. Вести о революции во Франции, о республике, о движении Европы не давали остыть энтузиазму, и характерно, что в Италии впервые мысль Г.

В разгар радостного одушевления страны, еще недавно составлявшей только "географическое понятие", но восставшей из мертвых, невольно грезилось о таком же восстании из мертвых для другой страны. С этими впечатлениями итальянского возрождения у Г. Но Герцену казалось немыслимо не быть в Париже, когда там снова республика, воскрешающая память детских увлечений. Он жадно разбирается во всем происходящем, и если несколько времени еще и обольщается надеждами и планами бланкистов на поворот революции в сторону глубоких социальных реформ, то скоро убеждается, что правее он был в своих сомнениях, чем в надеждах.

Полный разгром в ужасные, кровавые дни 23—26 июня социал-революционных сил, смутно и бесцельно поднявших безнадежное восстание, вызвал в Г. Июньские дни, в страшном томлении и тоске бездействия, он провел с Тургеневым и немногими русскими в волнующемся Париже, причем раза два попадал в крайне рискованное положение: Он подвергает отныне скептическому пересмотру все, чем жили окружавшие его деятели: Осенью Тургенев и другие возвращались в Россию, а Г.

Около него собиралась теперь пестрая богема из эмигрантов разных стран, с их обманчивыми надеждами на возобновление в ближайшее время революционного подъема и с крайней нуждою в средствах жизни, которые в немалых размерах они получали от Г. Следя за разложением республики во Франции и за реакциею в Европе, Г. Первым марта г. Месяцы целые взвешивал я, колебался, и, наконец, принес все на жертву: И он указывает еще и другое дело для русской эмиграции: Пусть она узнает ближе народ Этот решительный шаг Г.

После разгона демонстрации и попытки восстания в Лионе, в Париже начались аресты, и Г. Здесь, по его словам, он начал понимать, что "революция не только побеждена, но что она должна была быть побеждена". К этому моменту относится участие Г. В газете за подписью "Русский" Г. В этом же году русское правительство наложило запрещение на костромское имение Г.

В августе г. В виде демонстрации и во избежание недоразумений, какие бывали в Женеве нередко с эмигрантами, Г. Но весною г. Маццини предлагал ему в это время вступить в возникавший в Лондоне международный революционный комитет, в качестве представителя революционной России.

Все эти произведения доставили Герцену видную литературную известность во Франции и Германии. Его связи с выдающимися людьми Запада растут и крепнут, но мысль его и сердце всецело обращены к России. Эта вера была для него источником успокоения и в тяжелых личных испытаниях. В Ниццу за Г. С ним Наталия Александровна уехала из Ниццы, покинувши мужа и детей.

История этого загадочного романа рассказана Г. Но в ту же осень, 16 ноября года, мать Г. Он призывал Гервега к суду международной демократии, для его нравственного уничтожения, как убийцу, и казался умственно поврежденным.

После ряда бесцельных скитаний, он, наконец, 25 августа года приехал по приглашению Маццини в Лондон, и здесь началась новая полоса его жизни и деятельности. Взгляды Герцена на судьбы нового западно-европейского развития слагались под живым впечатлением грандиозных европейских событий.

Первая из этих книг живо отражает внутреннюю жизнь Г. Но письма имеют и свою самостоятельную объективную ценность.

а и герцен его друзья знакомые

Она — в живых и ярких картинах общественного движения, в огне одушевляющей их страсти и вдумчивом анализе событий, лиц и явлений. С этой стороны их справедливо сопоставляют с классическими в германской литературе общественно-политическими письмами Берне и Гейне. С редкой проницательностью Г. Разочарованный теперь в национальном характере французов, Г.

Он предвидит также мрачные катастрофы: Современный государственный быт со своей цивилизацией погибнут, будут, как учтиво выражается Прудон, ликвидированы".

Эта книга представляет единственное в своем роде собрание лирических импровизаций, исповеди, сатиры, это беспощадная "переоценка ценностей", какими жили и живут не только массы, но и значительная часть людей, считающих себя передовыми, далеко ушедшими от косной бессознательности масс.

Ни в одном произведении Г. Изумительное богатство ярких образов, обилие сталью отточенных афоризмов и парадоксов насыщают эту небольшую по объему книгу и брызжут огнем и жаром. Все здесь порывисто и страстно, безграничный пессимизм доходит до полнейшего нигилизма, до той грани, за которой казалось бы ничего уже нет, кроме мрака самоубийства, и в то же время самая сила живучей страстности говорит, что для такого отчаяния ничего еще не потеряно.

Признан давно уже мир явлений за единственно существующий и доступный человеку мир, мерою вещей Г. Он отдает полную дань последовательности и великому смыслу религиозно-мистического — не принимаемого его логическим умом построения, которое соединило волю Божию с полною ответственностью человека, фатализм и свободу воли. Но он решительно смеется над доктринерскими построениями об целях истории, прогресса, родовом бессмертии человечества и пр.

И он, как бы питаясь горечью и ядом скептицизма, повторяет и варьирует трагически свою излюбленную мысль об одиночестве индивидуальности в мировой пустыне.

Цель природы и истории, в чем бы ее ни видеть, вовсе не цель, а результат и следствие стихийного процесса. С другой стороны, я ничего не имею против окончания истории завтра. Мало ли что может. Энкиева комета зацепит земной шар, геологический катаклизм пройдет по поверхности, ставя все вверх дном, какое-нибудь газообразное испарение сделает на полчаса невозможным дыхание, — вот вам и финал истории".

а и герцен его друзья знакомые

Но рядом с этими вечными вопросами и сильнее их Г. Он беспощадно клеймит и преследует то мещанство, которое побуждает людей всеми способами глушить в себе совесть и сознание, чтобы скрыть от самих себя противоречия требований разума и совести всему строю нашей повседневной жизни. Нужно не одно внешнее политическое освобождение, но и гораздо более глубокое, внутреннее, от осевших в нашем сознании готовых форм людских отношений.

Как же этот мир устоит против социального переворота? Взглянем же бесстрашно в глаза этой неминуемой правде, — вот основное настроение "С того берега", и социальный вопрос освещается в ней, как всеохватывающее грядущее преобразование не только узко экономических отношений, но и безусловно всех сторон людских отношений и понятий.

Отвергая, бесплодные по своей незначительности, внешние политические перевороты, становясь "по ту сторону их", Г. Но страстное стремление к свободе переплетается с разъедающей скептической мыслью, что "свободный человек, может быть, вовсе не нужный человек", и эта горечь сомнения проникает, как особый привкус, всю книгу. Самый переворот, ожидаемый Г. Но он настолько проникнут историчностью взгляда, что не рискует сказать, чтобы всемирный кризис должен был непременно привести к торжеству социализма и обновлению человечества на основах общественной свободы и свободы индивидуальной: Но возможно и торжество мещанства в еще более отвратительной форме постепенного измельчания чувств, интересов и духовной жизни, пока выродившуюся Европу не завоюют новые варвары: Естественно, что с такими взглядами Г.

Его объемлет скорбь одиночества, и он не раз сравнивает свое положение созерцателя социальных крушений с судьбою тех философов императорского Рима, которые умели умирать "хладнокровно и безучастно к себе: Одно благо, достававшееся этим иностранцам своего времени, была спокойная совесть, утешительное сознание, что они не испугались истины, что они, поняв ее, нашли довольно силы, чтобы вынести ее, чтобы остаться верными ей".

Так и Герцен отошел, — конечно, на время — от умиравшего, казалось ему минутами, мира. Но это отчуждение могло быть, конечно, только временным. Да и в самой его книге "С того берега" можно найти порывы и призывы к деятельному участию в судьбах человечества хотя бы в форме проповеди о близком конце старого мира и предстоящем искуплении.

Надежду на это искупление — чем дальше, тем определеннее и резче, изгнанник России начинает возлагать на родной свой народ и залегающие в нем инстинктивные силы и стремления, соответствующие самым дорогим и высоким стремлениям социальной справедливости, выработанным кровью и потом западноевропейской истории.

Целью его упомянутой брошюры "о развитии революционных идей в России" было объяснить залоги духовной мощи России в области мысли, литературы и общественности. В ряде других брошюр, изданных частью на континенте, частью уже в Лондоне, Г. Россия противопоставляется им не всей Европе в целом, как то делали славянофилы, с ужасом относившиеся к социализму, и как понимали дело на Западе, а лишь к мещанской полосе Европы. Царизм идет вперед, движимый чувством самосохранения, и на пути своем ему невозможно не прийти в столкновение с Европой" письмо к Линтону.

Своим девизом эта воинствующая Россия объявляла самодержавие, православие и народность. За этим известным Европе и пугающим ее фасадом Г. Залогом развития этой новой народной России Герцену представляется мощь ее в песне, поэзии, литературе. Великою хранительною силою самого русского народа Г.

Основною ячейкой, которая послужит началом будущего развития в духе социализма, Г. Общинное владение землею с экономической стороны представлялось Г. Основными чертами русской общины он считает принадлежность земли всей общине, равное "братское" право на нее всех ее членов, но право лишь трудового пользования, равный голос в делах общины и независимость ее во внутренней жизни от администрации и помещика, собственное мирское управление.

В подобном же отвлеченном виде и артель казалась явлением столь же высокого типа, даже казачество, в котором так привлекателен казался буйный размах воли. Задатки общинного духа в народе, это — та творческая сторона жизни, которой не хватает Западной Европе, и потому, если чрез образованные классы России пройдет в народ и упрочится дух личной независимости и свободы, развитый уже Западом, России, может быть, удастся разрешить социальную антиномию.

Такова чисто мессианистическая мечта Г.

А.И.Герцен, его друзья и знакомые

В историческом развитии нет места однообразному повторению одних и тех же схем и путей, и потому при благоприятных условиях возможно, что России с ее общинным духом удастся миновать мещанство.

Но над Россией тяготело еще крепостное право "язвой, пятном, тем безобразием русского быта, которое смиряет нас и заставляет краснея и с поникнувшей головой признаться, что мы ниже всех народов в Европе" "Крещеная собственность".

Союз этой образованной России, грядущей, преобразующей и зиждущей силы интеллигенции "мыслящий русский — самый независимый человек в свете"с народом и полное развитие в этом союзе бессознательно живущих в народе коммунистических склонностей и стремлений — вот те знамя и программа, которые в конце концов ставит себе Г.

Они также надолго стали знаменем и программой влиятельного течения общественной мысли, известного под названием социалистического народничества. Это мировоззрение, с его упованиями, было развито Г.

Если в г. Тургенева о России и других немногих серьезных освещений русской жизни. Тургенев, привлекший впервые такие широкие симпатии к России и ее литературе, без сомнения, нашел, благодаря деятельности Г. Завоевывая симпатии и интерес к России, Г.

С лондонским периодом его жизни тесно переплетено множество видных имен людей, с которыми он был в близких и дружеских отношениях: В пестрых рядах эмиграции, осевшей в Лондоне, Г.

Но в дела и затеи этой эмиграции Г. Он наблюдает и ту, и другую жизнь холодным оком отшельника, хотя и высоко оценил давшую ему спокойный приют Англию и "вообще англосаксонскую расу — людей дела, практической поэзии и трезвой свободы". Первые годы в Англии он живет погруженный в думы о России и в свои воспоминания.

Так возникли здесь его знаменитые мемуары "Былое и Думы", классическая повесть его личной жизни, поэтическая искренняя исповедь, подернутая скорбным флером раздумья, автобиография и в то же время живая картина — хроника русской жизни тридцатых-сороковых годов, а также летопись в значительной части и европейской общественности, преломленная в натуре исключительной оригинальности и дарований. Это несомненно гениальное произведение является историческим документом первостепенного значения.

Блеск и свежесть красок, прелесть формы, конечно, теряются в переводах, но "Былое и Думы" и на английском и других языках произвели огромное впечатление и упрочили европейскую известность Г. Одни воспоминания, конечно, не могли дать выхода стремлению Г.

Одно время его занял было проект международного, на трех языках, обозрения, но это было не. По его признанию, он начинал уже раскаиваться, что отрезал себе пути возвращения в Россию, в которую его тянуло, "как омуты и глубокие воды тянут человека темной ночью в неизвестную глубь" "Десятилетие вольной русской типографии".

Выход и позднее опору для действительного влияния на умы земляков Г. Деятельное сочувствие этой мысли Г.